Ближе к вечеру он просчитал, что если даже погоню и вышлют после обнаружения пропажи, то у всадников будет немного времени до темноты и им придется заночевать в крестьянских деревнях, пару из которых он встретил по пути и обошел стороной. Километров тридцать — сорок он преодолел, но для всадника по дороге это не расстояние. К тому же, хоть издалека, но пару раз его заметили крестьяне, так что у погони были потенциальные информаторы. Ян решил забиться поглубже в чащобу и переночевать там. Завтрашнее утро должно было показать, совершил ли переворот Петруха. Если погоня продолжиться, значит, Сван у власти, и ему, действительно, надо давать деру во что бы то ни стало.

Устроившись под густющей елкой, Ян разжевал полкраюхи хлеба и запил набранной в ручье водой. Заметив направление, в котором ему нужно было выступать поутру. Ян попытался заснуть, но сон никак не шел к нему. Сказывалась нервное напряжение, и мысли так и прыгали в разгоряченной голове. Он поймал себя на мысли, что не может вспомнить ни одного отрадного момента из своей жизни в этом волшере. Если только считать моральное удовлетворение от вылеченной Васиной ноги. Все остальное было сплошным безрадостным выживанием и ожиданием чего-то лучшего.

Несмотря на большой рабский коллектив, он чувствовал себя в одиночестве. Соседей по бараку трудно было назвать людьми, настолько они потеряли человеческие признаки. С дамами из соседнего барака было, в общем-то, то же самое. Только мельком или издалека видев их, он ужасался, что может сделать жестокое рабство с прекрасной половиной человечества. Другими словами, прекрасной эта половина здесь давно перестала быть. Одиночество, скука, тяжкий тупой труд и лягушачья кожа — ничего больше от этой жизни он не мог вспомнить. Даже Свана ему было жаль.

Ян чувствовал, что тот просто сходит с ума от своей безграничной мелкопоместной власти среди тоскливых болот и дождей. Думать, сколько на его счету загубленных девичьих или крестьянских душ, Ян просто не хотел…